Распечатанные губы не чувствовали, но знали, прикасаясь к бумаге, волосам, людям с их чужеродной сообщностью. Закрыв глаза, пил бы внутрь, но ничего не происходит. Как будто, начитавшись сказок, трёшь масляную лампу. Мне уже не нужен свет, я умею видеть в темноте, и поэтому не берегу глаза.
Вижу два цвета – серый тёмный и серый светлый. Сейчас немного тепло и мне грустно здесь быть. Так думают манекены, сидя в машине для крэш-теста. Слова «born to die» полны целой жизнью и совсем не так глупы, как должны были бы звучать. Из этих двух серых цветов состоят атомы, значит, вся планета, вся вселенная моего тела… шаги за дверью, шаги серо-серого человека, бестелесных вялых мыслей, обсасывающих кость его существа. Сломай себя, и красный будет праздником маленьких облаков. Звуки… шумы серого воздуха развиваются ударами сердца – мышцы, красной внутри, серой – в мозгу клеточек.
Будь однообразным, так дольше будешь жить; если это имеет тогда для тебя смысл. Иначе перерабатывание собственного - … будет больно. Стекло имеет свойство серого цвета. Того серого, какой разрез оно ставит ребром по моим глазам. Когда же это кончится, без надежды шепчет тело. Спаси меня, но где я? Как мне передать то, ч т о я знаю? Что я вижу, как мне… В целом мире никто не видел дорожных знаков, столбов, машин, страшных снов с вывернутыми суставами. Спаси меня от меня, спаси меня, спаси, спаси, спаси меня, спаси меня, спаси, спаси, меня, дай мне больше… Я не должен быть, мне нельзя так, ещё рано!.. Из последних сил, вопреки, назло – и больше для себя – выход будет. Всегда был. Я придумаю его хотя бы, придумаю себе свет, а противовесом будет звук у стекла, режущего отбитым краем мои стены. И тише, something quietly, буду кричать – убей меня! – и уже мне нет выхода, мне нет входа, тела с красной мышцей, рук твоих – последнего, что успели заметить больные зрачки. Свет совсем серый, и это радует – я чувствую!, с упоением тянущей мордочку кошки – чу-у-вствую!.. Я вижу два цвета, остальное знают губы. Всё теперь будет хорошо…